Ф.Р. Балонов

Не так страшен Зевс…

// «Знание-сила». 1988. №4 (730). С. 44-47.

[качество картинок – как в имеющемся скане]

Несколько лет назад было найдено изумительное произведение искусства — ритон, серебряный сосуд с позолотой. Созданный в Восточном Средиземноморье и неведомыми путями попавший в Прикубанье, где тогда обитали родственные скифам племена, сосуд пролежал в земле 2500 лет. В журнале «Знание — сила» об этом открытии была напечатана статья «Адыгея. 2500 лет назад». С этой находки начался поиск, о котором и пойдёт речь. Рассматривая сцены единоборства, великолепно изображённые на широкой позолоченной ленте, передней части сосуда, я недоумевал. Сцены единоборства хорошо известны в греческом искусстве, но дело в том, что в руках воителей я не видел привычного оружия битвы. А видел нечто совершенно иное. Здесь явно было «что-то не так». Всмотритесь, в руке у одного как будто щипцы, у агрессивной дамы, изображённой правее, — что-то напоминающее ручку, которой в наше время заводят мотор автомобиля. Ещё правее видим у обоих воинов то ли веники, то ли пучки растений, вырванных с корнем. А персонаж в накинутой на плечи львиной шкуре отбивается от женщины камнем, зажатым в руке. Уж не Геракл ли это? Но среди двенадцати хрестоматийных и массы менее известных его подвигов ни о чём подобном не сообщается. Однако львиная шкура в качестве накидки — принадлежность не одного Геракла. В такие шкуры (а также шкуры леопардов и пантер, что подчёркивало дикость, необузданность нрава их носителей) были, по мифам, облачены гиганты — сыновья матери-земли Геи, восставшие против олимпийцев во главе с Зевсом. Что же изображно [изображено] на нашем ритоне? И каков смысл тех предметов, которые были в руках воителей? Задавшись этими вопросами, я начал искать ответы. В «Мифологической библиотеке», составленной греческим писателем Аполлодором в во II веке до новой эры, нашёл, что одного из гигантов убил бог — кузнец Гефест. Убил, метнув в него раскалённой крицой, получаемой в металлургическом производстве из руды.

Но художник — живой человек. Мог ли он вообразить, что Гефест станет швырять в гиганта раскалённой крицой, хватая её голыми руками? И вот он зажимает крицу в кузнечные клещи. В Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина можно увидеть античную вазу с росписью на ту же тему, где так же, как у нас, в руке Гефеста клеши, а в них — крица. Только там изображение цветное, и поэтому сразу видно, что крица раскалена и исторгает языки пламени. С Гефестом ясно. А что в руке дамы и кто она? Конечно, богиня, раз сражается с гигантом. А в руке… Знать бы мне, что «заводная автомобильная ручка» у шоферов называется «ключ», все выяснилось бы намного проще. А так пришлось просмотреть сотни вазописных сцен. Оказалось, что предметы, похожие на автомобильную ручку, действительно употреблялись в качестве ключей для отпирания засовов тяжёлых дверей.

(44/45)

Около полувека назад в нашей стране открыт прежде неизвестный вид — мандрагора туркменская. Посмотрите, как выглядят её корни. Человечки! Такова игра природы. В сознании древнего человека такое сходство породило массу невероятных представлений: и о том, что это воплощённое божество, и о том, что оно живёт и действует. (Из коллекции музея Ботанического института имени В.Л. Комарова АН СССР.)

Замки-засовы с такими ключами — прообраз современных ригельных. Закрывались они, как многие наши, двояко: с ключом и без него. В то время, при отсутствии пружин, пользовались ремнём, одним концом продетым в скобу на засове. Второй конец выступал наружу. Потянешь за него — засов задвинется. Для большей надёжности порой устраивали двери с двумя засовами. Один закрывали ключом, второй — ремнём. Одиссей у Гомера отдаёт такое распоряжение своему слуге:

…Ты же, Филойтий, возьми ворота на своё попеченье.

Крепко запри их на ключ и ремнём затяни их задвижку.

…Здесь хочется сделать маленькое отступление. Вы не заметили, что-то знакомое: «Потянешь за верёвочку — дверь и откроется»? Конечно, «Красная Шапочка» Шарля Перро. Это в русском переложении. Во французском оригинале никакой верёвочки нет. Там дверь с замком другого типа, не знакомого русскому читателю. Верёвочка же появилась в русском изложении не случайно: переводчику, как и читателям, хорошо были известны такие запоры, закрывавшие калитки и двери не от людей, а от животных.

Итак, ключами владели разные божества: света и тьмы, дня и ночи, неба, земли и воды (сопоставьте: и мы некоторые водные источники, родники, называем ключами). Божеств этих было так много, что назвать с уверенностью ключ характерным атрибутом одного из них было бы неосмотрительно. Среди женских божеств это — Артемида и Афина, Гера и Деметра, Кера и Кибела и иные. Каждой из них традиция приписывала обладание ключами. В нашем случае, быть может, представлен обобщённый образ женских божеств, участниц гигантомахии. Будь у художника необходимость в конкретизации образа, он бы с лёгкостью мог его воплотить. Все остальные персонажи — мужского пола. Казалось бы, на ключах можно поставить точку, но нам ещё предстоит вернуться к ним.

* * *

Теперь вглядимся в сцену, на которой изображён сам громовержец. Против него сражается, по всей видимости, царь гигантов Порфирион (кто же ещё

Ключи с привязанными к ним ремнями мы видим в руках храмовых жриц, а также богов и богинь. Этих божеств-«ключников» насчитывается более десятка.

достоин чести противостоять царю Олимпа?). Я не верил своим глазам: в руках Зевса — пучок растений Это хорошо видно благодаря рельефности изображения. Сравнивая нашу гигантомахию с подобными вазовыми росписями, я изумился ещё больше: ни в одном случае у Зевса не было в руках молнии. Всегда это пучки растений, часто с явно обозначенными стеблем, листьями, цветками и корнями.

(45/46)

Пауль Якобшталь, впоследствии ставший известным антиковедом, будучи совсем молодым, в 1906 году защитил диссертацию под названием «Молнии в искусстве древнего Ближнего Востока и Греции», где впервые пытался объяснить, какова символика изображений молний, трезубца и цветов. Сопоставляя изображения двух культурных регионов, он отметил, что в них много общего, хотя, конечно, ближневосточные (ассирийские, вавилонские и т.д.) изображения древнее греческих. Но почему на Востоке и в Греции у громовержцев в руках цветы? Объяснил П. Якобшталь это тем, что молния — огонь, хотя небесный, а любой огонь поэтически уподобляли цветку.

Однако почему же тогда, несмотря на стилизацию, растение в руках громовержца устойчиво сохраняет черты, по которым можно опознать определённый вид? Сам Якобшталь распознал лотос, лилию (ирис) и акант. Другие исследователи увидели ещё крокус (шафран). А в изображении на нашем сосуде — ритоне — сотрудники Ботанического института в Ленинграде Н. Цвелев и Т. Егорова распознали мандрагору.

Спустя двадцать лет англичанин Олберт Кук, издав фундаментальный труд под названием «Зевс», не упустил из виду исследование немецкого коллеги. В поле зрения О. Кука было всё, что хотя бы мало-мальски касалось Зевса. И тем не менее вопрос о цветах в руках громовержца остался необъяснимым.

Обо всех «громовых» растениях и представлениях о них, отразившихся в народных преданиях и поверьях, можно было бы написать не одну книгу. Ограничимся тем, что упомянем: суеверия, связанные с такими растениями, распространённые у славян, балтов, германцев, романцев, удивительно похожи и восходят, иногда через латинскую традицию, иногда прямо, к греческой. Греки же, позаимствовав многое на Востоке, сами внесли в формирование таких представлений значительную лепту, опираясь на свой жизненный опыт, на свои представления о причинах болезней, поражавших людей, и их лечении. Им, как и другим народам на определённой стадии развития, представлялось, что причина заболевания — или гнев богов, или вселение в человека демона. Особенно это касалось тех случаев, когда болезнь проявлялась внезапно, без видимых внешних причин. Болезнь разрушает организм, он теряет свою цельность и потому его надо восстановить, сделать целым, ис-це-лить. Этим и занимались целители, имевшие более общего с чаро-деями, нежели с врачами в современном смысле слова; исцеляли же чара-

Помните сюжет знаменитого Пергамского алтаря? Так же, как и там, на нашем ритоне представлена борьба богов и гигантов за владычество над миром, по-гречески — гигантомахия.

ми, заклинаниями, заговорами, «божественными» травами.

В мифе о гигантомахии, переданном Аполлодором, упоминается слово «фармакон», восходящее к индоевропейскому корню, означающему «бить», «пробивать», «ударять». Им обозначено некое растение (обычно переводят «волшебная трава»), обладание которым обеспечило бы гигантам неуязвимость.

Засов располагался гораздо ниже «замочной скважины», и ключ, которым его отодвигали, должен был быть довольно большим — 50-70 сантиметров длиной. Детальное описание таких дверей с запорами и ключей, которыми их открывали, можно найти у Гомера в «Одиссее».

Мать гигантов, Гея, отправляется на его поиски. Но Зевс, запретив Гелиосу (Солнцу), Селене (Луне) и Эос (Заре) светить, в кромешной тьме опережает соперников и срывает траву раньше Геи. Как с иронией заметил немецкий учёный М. Майер, Гея допустила тактический промах: ей надо было не искать траву, а быстро её вырастить; что ей, Земле, это стоило? Но у мифологического мышления свои законы: боги очеловечены, и богиня Земли бродит по земле. Итак, трава — у Зевса, и гарантия успеха тоже. Взгляните теперь ещё раз на изображение, помещённое на ритоне. Позы персонажей — приниженность гиганта, как и его собратьев, и возвышающаяся над ним фигура Зевса — не оставляют сомнений в том, кто здесь победитель, а кто — побеждаемый. И это, заметьте, без изображения какого бы то ни было оружия. Правда, глядя на изображения, можно увидеть и расхождение в деталях с текстом Аполлодора. Там фигурирует Гея, здесь — один из гигантов. Но ведь язык словесного и язык изобразительного искусств не равны и задачи у них разные. Они не дублируют друг друга, а взаимодополняют. «Фармакон» в руке Зевса, высоко поднятой вверх, занесённой как бы для удара, — это каноническая поза Зевса. В такой позе греки называли его Керавноболосом — мечущим керавны. По этимологии слово «керавнос» восходит к индоевропейскому глаголу «пробивать», «разрушать», «разлагать, расчленять», как и имя славянского Перуна и балтского Перкунаса — к глаголу «(про)перети».

Ранее я упомянул, что ботаники узнали в представленном здесь растении мандрагору. Это бесстеблевое растение с длинными широкими листьями и сложным корнем. Растение обладает целым рядом интересных свойств и прочно утвердилось в греческой, римской, а затем и европейской средневековой знахарской практике на правах панацеи. Наркотический напиток, приготовленный из манд-

(46/47)

рагоры, приводил человека в бесчувственное состояние на несколько часов. Большая доза могла оказаться и смертельной. Полагали, что таким «ударом» из тела человека изгонялся демон болезни. Или этот «удар» нейтрализовал прежний, полученный провинившимся перед божеством и ставший причиной болезни. Ситуация очень похожа на хорошо известную по европейскому фольклору: богатырь отрубает ударом меча голову Змея, но от второго удара она прирастает обратно. Эта распространённая мифологема — устойчивая исходная единица мифологического понятия или образа. Приём напитка внутрь провоцирует «удар» изнутри.

Иногда удар был буквальным: больного били «божественным» растением. Особенно часто так лечили душевнобольных — во многих странах, во все времена. Применялись для этого разные растения. Главное, чтоб они были связаны в сознании с представлениями об ударе, в том числе грома, молнии, с представлениями о боге-громовержце: одолевать Змея — прерогатива бога Грозы. И Зевс на нашем изображении не просто выхватывает траву из-под носа у замешкавшегося гиганта, но, кажется, собирается нанести удар ею.

Мандрагору, совершенно не произрастающую в Европе севернее Средиземноморья, на Руси тем не менее знали как «сонное зелье», «сон-траву», «сонный дурман», «дрему», «дремучку». Русские сказочные жар-цвет, и свети-цвет, и упомянутый Перунов цвет, а также перелёт-, спрыг-, прыгун-, скакун-трава и многие другие ведут свою родословную от мандрагоры. Условия их поиска, обставленные таинствами, сопровождаемые особыми обрядами и заклинаниями, условия, при которых они даются в руки только в определённое время и только богом избранным людям, поразительно одинаковы. В конечном же счёте и представления о мандрагоре берут своё начало (по крайней мере у населения Древней Греции) от так называемой «травы Прометея». Орёл Зевса терзал его печень, и из крови, капавшей на землю, выросла эта трава. А ведь Прометей — один из потомков титанов, противников Зевса, упрятанных им в мрачную бездну Тартара. Титаны же — старшие сыновья Геи. Это они, ещё до восстания гигантов, хотели свергнуть Зевса с Олимпа. Так же, как и гиганты, они, по представлениям греков, имели вместо ног змеиные хвосты (хотя изображать их и гигантов в таком виде стали довольно поздно — с III века до новой эры). Змей же, дракон, демон и т.п., вспомним, — и причина заболеваний. Удивительно ли после всего этого узнать, что в русском заговоре против чёрной немочи, «падучки», применяя для лечения травы, заклинали: «И ты бы, чёрная немочь, бежала в тартарары, во тьму кромешную».

Служившую отмычкой траву русские предания называли ключ-травой. Но неизвестно, кроется ли за этой метафорой какое-либо реальное растение. А вот восточный фольклор такое растение называет. Вспомните сказку про Али-бабу и сорок разбойников. Скалу, скрывающую сокровища, открывают магической фразой: «Сезам, открой» (в оригинале именно так, а не «откройся», как бывает в неточных переводах).

Сезам по-арабски называют кунжутом. Уже то, что в арабской сказке фигурирует более древнее название растения — семитское (угаритское), говорит о глубокой архаичности представлений, лежащих в её основе. Известно это растение и по табличкам II тысячелетия до новой эры, найденным в царском дворе Кносса на острове Крит, в которых на языке линейного письма B оно называется са-са-ма. Популярно оно было и позже, у греков гомеровской эпохи, в медицинской практике и культе. А на Востоке, как мы знаем из индийских травников, многое позаимствовавших из арабских, оно включалось в тот же круг представлений, что и мандрагора, лотос, ирис и акант. Все они использовались не только в качестве целебных, но и были сырьём для приготовления любовного, приворотного зелья. Кстати, ирис, уже известный нам под названием перуника, перуницы, у южных славян использовался с этой целью тоже.

Наш ритон изготовлен был в зоне контактов греков с древними культурами Востока. Давно высказывалось убеждение в том, что истоки многих греческих мифов лежат на Востоке. Ещё раз идеи эти прозвучали во многих докладах в октябре 1985 года на прошедшем в Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина симпозиуме «Жизнь мифа в античности». Однако говорилось, что характерную окраску, а порою и иную форму, мифы приобретали в среде самих греков. Многие мифологемы так укрепились в их сознании, что, и в европейской культуре — наследнице античной — они воспринимались

Сравнивая нашу гигантомахию с подобными вазовыми росписями, я изумился: ни в одном случае у Зевса не было в руках молний. Всегда это — пучки растений, часто с явно обозначенными стеблем, листьями, цветами и корнями.

как само собой разумеющееся. Это, очевидно, и обусловило то, что даже учёные, исследовавшие мир греческой мифологии и искусства, не сразу вырвались из плена традиционных представлений. Так произошло, к примеру, с отождествлением в сознании учёных Трои и Илиона, о чём журнал уже писал *. [сноска: * «Знание-сила», 1985 год, №3.] Так вышло и с «керавнами» Зевса, воспринимавшимися как молнии.

Новый взгляд вовсе не требует того, чтобы считать, будто для греков Зевс был не так страшен, как его рисовало сознание. Но теперь в поле зрения попало много других, прежде разобщённых или оставленных без внимания фактов. И по-новому сопоставляя их, я обнаружил вдруг, что они способны рассказать то, о чём прежде молчали.

наверх